uguugu_sovetik (uguugu_sovetik) wrote,
uguugu_sovetik
uguugu_sovetik

Categories:

Сто лет спустя…

Я живу, но теперь окружают меня
Звери, волчьих не знавшие кличей.
Это - псы... отдалённая наша родня...
Мы их раньше считали добычей!..

В. С. Высоцкий.        

*   *   *

Понять революцию, как и историю в целом, можно только как объективно обусловленный процесс. Развитие народов выдвигает такие задачи, которых нельзя разрешить другими методами, кроме революции. В известные эпохи эти методы навязываются с такой силой, что вся нация вовлекается в трагический водоворот. Нет ничего более жалкого, как морализирование по поводу великих социальных катастроф! Здесь особенно уместно правило Спинозы: не плакать, не смеяться, а понимать.

Проблемы хозяйства, государства, политики, права, но рядом с ними также и проблемы семьи,   личности,   художественного   творчества   ставятся   революцией   заново   и пересматриваются снизу доверху. Нет ни одной области человеческого творчества, в которую подлинно национальные революции не входили бы великими вехами. Это одно уже,   отметим   мимоходом,   даёт   наиболее   убедительное   выражение   монизму исторического развития. Обнажая все ткани общества, революция бросает яркий свет на основные проблемы социологии, этой несчастнейшей из наук, которую академическая мысль кормит уксусом и пинками. Проблемы хозяйства и государства, класса и нации, партии   и   класса,   личности   и   общества   ставятся   во   время   великих   социальных переворотов   с   предельной   силой   напряжения.   Если   революция   и   не   разрешает немедленно ни одного из породивших её вопросов, создавая лишь новые предпосылки для их разрешения, зато она обнажает все проблемы общественной жизни до конца. А в социологии, больше, чем   где   бы   то   ни   было,   искусство   познания   есть   искусство обнажения.

*   *   *

В первые два месяца 1917 года Россия была ещё романовской монархией. Через восемь месяцев у кормила стояли уже большевики, о которых мало кто знал в начале года и вожди которых, в самый момент прихода к власти, ещё состояли под обвинением в государственной измене. В истории не найти второго такого крутого поворота, особенно если не забывать, что речь идёт о нации в полтораста миллионов душ. Ясно, что события 1917 года, как бы к ним ни относиться, заслуживают изучения.

История революции, как и всякая история, должна прежде всего рассказать, что и как произошло.   Однако   этого   мало.   Из   самого   рассказа   должно   стать   ясно,   почему произошло так, а не иначе. События не могут ни рассматриваться как цепь приключений, ни   быть   нанизаны   на   нитку   предвзятой   морали.   Они   должны   повиноваться   своей собственной закономерности... 

Наиболее   бесспорной   чертой   революции   является   прямое   вмешательство   масс   в исторические   события.   В   обычное   время   государство,   как монархическое,   так   и демократическое, возвышается над нацией - историю вершат специалисты этого дела: монархи,   министры,   бюрократы,   парламентарии,   журналисты.   Но   в те   поворотные моменты, когда старый порядок становится дальше невыносимым для масс, они ломают перегородки, отделяющие их от политической арены, опрокидывают своих традиционных представителей и создают своим вмешательством исходную позицию для нового режима.

Худо это или хорошо, предоставим судить моралистам. Сами мы берём факты, как они даются объективным ходом развития. История революции есть для нас прежде всего история   насильственного   вторжения   масс   в   область   управления   их   собственными судьбами. В охваченном революцией обществе борются классы. Совершенно очевидно, однако, что изменения, происходящие между началом революции и концом её, в экономических основах общества и в социальном субстрате классов, совершенно недостаточны для объяснения   хода   самой   революции,   которая,   на   коротком   промежутке   времени, низвергает   вековые   учреждения,   создает   новые   и   снова   низвергает.   Динамика революционных событий  непосредственно  определяется быстрыми, напряженными и страстными изменениями психологии классов, сложившихся до революции.

Дело в том, что общество не меняет своих учреждений по мере надобности, как мастер обновляет свои инструменты. Наоборот, практически оно берёт нависающие над ним учреждения,   как   нечто   раз   навсегда   данное.   В   течение   десятилетий   оппозиционная критика является лишь предохранительным клапаном для массового недовольства и условием   устойчивости   общественного   строя:   такое   принципиальное   значение приобрела, например, критика социал-демократии. Нужны совершенно исключительные, независящие от воли лиц или партий условия, которые срывают с недовольства оковы консерватизма и приводят массы к восстанию.

Быстрые  изменения  массовых  взглядов  и  настроений  в  эпоху революции  вытекают, следовательно, не из гибкости и подвижности человеческой психики, а, наоборот, из её глубокого   консерватизма.   Хроническое   отставание   идей   и   отношений   от   новых объективных условий, вплоть до того момента, как последние обрушиваются на людей в виде катастрофы, и порождает в период революции скачкообразное движение идей и страстей,   которое   полицейским   головам   кажется   простым   результатом   деятельности "демагогов".

В революцию массы входят не с готовым планом общественного переустройства, а с острым чувством невозможности терпеть старое. Лишь руководящий слой класса имеет политическую   программу,   которая,   однако,   нуждается   ещё   в   проверке   событиями   и   в одобрении масс. Основной политический процесс революции и состоит в постижении классом задач, вытекающих из социального кризиса, в активной ориентировке масс по методу последовательных приближений. Отдельные этапы революционного процесса, закреплённые   сменой   одних   партий   другими,   всё   более   крайними,   выражают возрастающий напор масс влево, пока размах движения не упирается в объективные препятствия.   Тогда   начинается   реакция:   разочарование   отдельных   слоёв революционного   класса,   рост   индифферентизма   и   тем   самым   упрочение   позиций контрреволюционных сил. Такова, по крайней мере, схема старых революций.

Только на основе изучения политических процессов в самих массах можно понять роль партий и вождей, которых мы меньше всего склонны игнорировать. Они составляют хоть и   не   самостоятельный,   но   очень   важный   элемент   процесса.   Без   руководящей организации энергия масс рассеялась бы, как пар, не заключенный в цилиндр с поршнем. Но движет всё же не цилиндр и не поршень, движет пар. Трудности,   какие   стоят   на   пути   изучения   изменений   массового   сознания   в   эпоху революции, совершенно очевидны. Угнетённые классы делают историю на заводах, в казармах, в деревнях, на улицах городов. При этом они меньше всего привыкли её записывать. Периоды высшего напряжения социальных страстей вообще оставляют мало места созерцанию и отображению. Всем музам, даже плебейской музе  журнализма, несмотря на её крепкие бока, приходится туго во время революции. И всё же положение историка отнюдь не безнадежно. Записи неполны, разрозненны, случайны. Но в свете самих событий эти осколки позволяют нередко угадать направление и ритм подспудного процесса. Худо или хорошо, но на учете изменений массового сознания революционная партия основывает свою тактику. Исторический путь большевизма свидетельствует, что такой учет, по крайней мере в грубых своих чертах, осуществим. Почему же то, что доступно   революционному  политику  в   водовороте   борьбы,   не   может   быть   доступно историку задним числом?

Однако же процессы, происходящие в сознании масс, не являются ни самодовлеющими, ни   независимыми.   Как   бы   идеалисты   и   эклектики   ни   сердились,   сознание   все-таки определяется бытием. В исторических условиях формирования России, её хозяйства, её классов, её государства, в воздействии на неё других государств должны были быть заложены предпосылки Февральской революции и её смены -- Октябрьской. Поскольку наиболее загадочным кажется всё же тот факт, что отсталая страна первою поставила у власти пролетариат, приходится заранее разгадку этого факта искать в своеобразии этой отсталой страны, т. е. в её отличиях от других стран.

*   *   *

Исторический труд только тогда полностью отвечает своему назначению, когда события развёртываются на его страницах во всей своей естественной принудительности. - Необходимо ли для этого так называемое историческое "беспристрастие"? - Никто еще ясно не объяснил, в чем оно должно состоять...

Впрочем,   в тревожные   минуты   жрецы   "примиряющей   справедливости"   сидят   обычно   в   четырех стенах, выжидая, на чьей стороне окажется победа.

Серьезному и критическому читателю нужно не вероломное беспристрастие, которое преподносит ему кубок примирения с хорошо отстоявшимся ядом реакционной ненависти на дне, а научная добросовестность, которая для своих симпатий и антипатий, открытых, незамаскированных,   ищет   опоры   в   честном   изучении   фактов,   в   установлении   их действительной   связи,   в   обнаружении   закономерности   их   движения.   Это   и есть единственно возможный исторический объективизм, и притом вполне достаточный, ибо он проверяется и удостоверяется не добрыми намерениями историка, за которые к тому же   тот   сам   и   ручается,   а   обнаруженной   им   закономерностью   самого   исторического процесса.

*   *   *

Россия стояла не только географически между Европой и Азией, но также социально и исторически. Она отличалась от европейского Запада, но разнилась и от азиатского Востока, приближаясь в разные периоды разными чертами то к одному, то к другому. Восток   дал   татарское   иго,   которое   вошло   важным   элементом   в   строение   русского государства. Запад был ещё более грозным врагом, но в то же время и учителем. Россия не имела возможности сложиться в формах Востока, потому что ей всегда приходилось приспособляться к военному и экономическому давлению Запада.

Отсталая страна ассимилирует материальные и идейные завоевания передовых стран. Но это не значит, что она рабски следует за ними, воспроизводя все этапы их прошлого. Теория повторяемости исторических циклов -- Вико и его позднейшие последователи - опирается на наблюдения над орбитами старых, докапиталистических культур, отчасти - первых опытов капиталистического развития. С провинциальностью и эпизодичностью всего процесса действительно связана была известная повторяемость культурных стадий в новых и новых очагах.

Капитализм означает, однако, преодоление этих условий. Он подготовил   и,   в   некотором   смысле,   осуществил   универсальность   и   перманентность развития   человечества.   Этим   самым   исключена   возможность   повторяемости   форм развития отдельных наций. Вынужденная тянуться за передовыми странами отсталая страна   не   соблюдает   очередей:   привилегия   исторической   запоздалости   -  а   такая привилегия существует - позволяет или, вернее, вынуждает усваивать готовое раньше положенных сроков, перепрыгивая через ряд промежуточных этапов. Дикари сменяют лук на винтовку сразу, не проделывая пути, который пролегал между этими орудиями в прошлом.   Европейские   колонисты   в   Америке   не   начинали   историю   сначала.   То обстоятельство, что Германия или Соединенные Штаты экономически опередили Англию, обусловлено   как   раз   запоздалостью   их   капиталистического   развития.   Наоборот, консервативная   анархия   в   британской   угольной   промышленности,   как   и   в   головах Макдональда и его друзей, есть расплата за прошлое, когда Англия слишком долго играла   роль   капиталистического   гегемона.   Развитие   исторически   запоздалой   нации ведёт,   по   необходимости,   к   своеобразному   сочетанию   разных   стадий   исторического процесса.   Орбита   в   целом   получает   не планомерный,   сложный   комбинированный характер.

Возможность   перепрыгивания   через   промежуточные   ступени,   разумеется,   совсем   не абсолютна;  размеры  её   определяются,   в   конце   концов,   хозяйственной  и   культурной ёмкостью страны. Отсталая нация к тому же нередко снижает заимствуемые ею извне готовые достижения путем  приспособления их к своей более примитивной культуре. Самый процесс ассимиляции получает при этом противоречивый характер. Так, введение элементов западной техники и выучки, прежде всего военной и мануфактурной, при Петре I привело к усугублению крепостного права как основной формы организации труда. Европейское вооружение и европейские займы, -- и то и другое -- бесспорные продукты более высокой культуры, -- привели к укреплению царизма, тормозившего, в свою очередь, развитие страны.

Историческая   закономерность   не   имеет   ничего   общего   с   педантским   схематизмом. Неравномерность, наиболее общий закон исторического процесса, резче и сложнее всего обнаруживается   на   судьбе   запоздалых   стран.   Под   кнутом   внешней   необходимости отсталость вынуждена совершать скачки. Из универсального закона неравномерности вытекает другой закон, который, за неимением более подходящего имени, можно назвать законом  комбинированного   развития,  в   смысле   сближения   разных   этапов   пути, сочетания отдельных стадий, амальгамы архаических форм с наиболее современными.
Без этого закона, взятого, разумеется, во всем его материальном содержании, нельзя понять истории России, как и всех вообще стран второго, третьего и десятого культурного призыва.
Под давлением более богатой Европы государство поглощало в России гораздо большую относительную долю народного достояния, чем на Западе, и не только обрекало этим народные массы на двойную нищету, но и ослабляло основы имущих классов. Нуждаясь в   то   же   время   в   поддержке   последних,   оно   форсировало   и   регламентировало   их формирование. В результате бюрократизированные привилегированные классы никогда не могли подняться во весь рост, и государство в России тем больше приближалось к азиатской деспотии.

*   *   *

Славянофильство, мессианизм отсталости, строило свою философию на том, что русский народ и его церковь насквозь демократичны, а официальная Россия -- это немецкая бюрократия, насажденная Петром. Маркс заметил по этому поводу: "Ведь точно так же и тевтонские ослы  сваливают деспотизм  Фридриха  II  и  т. д.  на французов,   как  будто отсталые рабы не нуждаются всегда в цивилизованных рабах, чтобы пройти нужную выучку".   Это   краткое  замечание  исчерпывает   до  дна  не  только  старую   философию славянофилов, но и новейшие откровения "расистов".

*   *   *

Бесспорнее всего закон комбинированного развития обнаруживается, однако, на истории и характере русской промышленности. Возникнув поздно, она не повторяла развития передовых стран, а включалась в это последнее, приспособляя к своей отсталости его новейшие достижения. Если хозяйственная эволюция России в целом перешагнула через эпохи   цехового   ремесла   и   мануфактуры,   то   отдельные   отрасли   промышленности совершали  ряд  частных  скачков через технико-производственные  этапы, которые  на Западе   измерялись   десятилетиями.   Благодаря   этому   русская   промышленность развивалась   в   некоторые   периоды   чрезвычайно   быстрым   темпом.   Между   первой революцией и войной промышленная продукция России выросла примерно вдвое.

*   *   *

Условиями   происхождения   русской   промышленности   и   её   структурой   определялся социальный характер русской буржуазии и её политический облик. Высокая концентрация промышленности уже сама по себе означала, что между капиталистическими верхами и народными массами не было иерархии переходных слоев. К этому присоединялось то, что собственниками важнейших промышленных, банковских и транспортных предприятий были иностранцы, которые реализовали не только извлечённую из России прибыль, но и свое политическое влияние в иностранных парламентах и не только не подвигали вперед борьбу   за   русский   парламентаризм,   но   часто   противодействовали   ей:   достаточно вспомнить   постыдную   роль   официальной   Франции.   Таковы   элементарные   и неустранимые   причины   политической   изолированности   и   антинародного   характера русской буржуазии. Если на заре своей истории она была слишком незрелой, чтобы совершить   реформацию,   то   она   оказалась   перезрелой,   когда   настало   время   для руководства революцией.

*   *   *

Короткую  историю своего происхождения русский пролетариат всегда воспроизводил заново.   В   то   время   как   в   металлообрабатывающей   промышленности,   особенно   в Петербурге,   кристаллизовался   слой   потомственных   пролетариев,   окончательно порвавших с деревней, на Урале преобладал еще тип полупролетария-полукрестьянина.

Ежегодный приток свежей рабочей силы из деревень во все промышленные районы обновлял связь пролетариата с его основным социальным резервуаром. Политическая недееспособность буржуазии непосредственно определялась характером её отношений к пролетариату и крестьянству. Она не могла вести за собой рабочих, которые враждебно противостояли ей в повседневной жизни и очень рано научились обобщать свои задачи. Но она оказалась в такой же мере неспособной вести за собой крестьянство, потому что была связана сетью общих интересов с помещиками и боялась потрясения собственности в каком бы то ни было виде. Запоздалость русской революции оказалась, таким образом, не только вопросом хронологии, но и вопросом социальной структуры нации.

*   *   *

Буржуазия стала экономически более могущественной, но, как мы уже видели, это могущество опиралось на более высокую концентрацию промышленности и на возросшую роль иностранного капитала. Под действием уроков 1905 года буржуазия стала ещё консервативнее и подозрительнее. Удельный   вес   мелкой   и   средней   буржуазии,   незначительный   и   ранее,   ещё   более понизился. Какой-либо устойчивой социальной опоры у демократической интеллигенции вообще не было. Она могла иметь переходящее политическое влияние, но не могла играть самостоятельной роли: зависимость её от буржуазного либерализма чрезвычайно возросла. Дать крестьянству программу, знамя, руководство мог при этих условиях только молодой   пролетариат.   Вставшие   перед   ним,   таким   образом,   грандиозные   задачи породили неотложную потребность в особой революционной организации, которая могла бы   сразу   охватить   народные   массы   и   сделать   их   способными   к   революционному действию   под   руководством   рабочих.

Так,   советы   1905   года   получили   гигантское развитие   в  1917  году.   Что  советы,  отметим  тут   же,  представляют   собою  не   просто порождение исторической запоздалости России, а являются продуктом комбинированного развития, свидетельствует хотя бы тот факт, что пролетариат наиболее индустриальной страны, Германии, не нашел во время революционного подъема 1918--1919 годов другой формы организации, как советы. 

Революция 1917 года всё ещё имела своей непосредственной задачей низвержение бюрократической монархии. Но, в отличие от старых буржуазных революций, в качестве решающей   силы   выступал   теперь   новый   класс,   сложившийся   на   основе концентрированной индустрии, вооружённый новой организацией и новыми методами борьбы. Закон комбинированного развития раскрывается здесь пред нами в крайнем своем выражении: начав с низвержения средневекового гнилья, революция в течение нескольких месяцев ставит у власти пролетариат с коммунистической партией во главе.

*   *   *

Русская революционная партия, которой предстояло   наложить   свою   печать   на   целую   эпоху,   искала   выражения   для   задач революции не в библии и не в секуляризованном христианстве чистой демократии, а в материальных   отношениях   общественных   классов.   Советская   система   дала   этим отношениям наиболее простое, незамаскированное, прозрачное выражение. Господство трудящихся впервые нашло свое осуществление в системе советов, которая, каковы бы ни   были   её   ближайшие   исторические   перипетии,   так   же   неискоренимо   проникла   в сознание масс, как в своё время система реформации или чистой демократии.

Лев Троцкий (1879 - 1940). "История русской революции".

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments